Казахстан десятилетиями проходил через нефтяные кризисы примерно по одной схеме: мировые цены падали, бюджет и тенге оказывались под давлением, затем рынок восстанавливался, стоимость барреля снова росла, а увеличение добычи позволяло экономике компенсировать часть потерь. Однако после 2030 года этот механизм может начать работать иначе. Крупнейшие месторождения страны постепенно приближаются к производственной полке, тогда как мировой транспорт всё активнее переходит на электрические и гибридные технологии. Если снижение казахстанской добычи совпадёт с замедлением глобального спроса на нефть, страна может столкнуться уже не с очередным циклическим падением цен, а с гораздо более продолжительной структурной перестройкой нефтяной экономики. Почему к этому сценарию необходимо готовиться заранее и можно ли вообще заменить нефть другими источниками экспортной выручки, SHYNDYK.KZ рассказал эксперт нефтегазовой отрасли, автор телеграмм-канала «Байдильдинов. Нефть» Олжас Байдильдинов.
После нефтяного пика: почему рост экономики уже не гарантирует роста спроса на нефть
Разговор о долгосрочных рисках становится особенно важным на фоне нынешней структуры казахстанской экономики. Нефть остаётся главным экспортным товаром страны. По официальной статистике за 2025 год сырая нефть и сырые нефтепродукты обеспечивали 50,5% товарного экспорта Казахстана. При этом доля нефтегазового сектора непосредственно в ВВП была значительно ниже — 15,1%. Поэтому относительно небольшая доля в структуре ВВП сама по себе ещё не означает такой же небольшой зависимости внешней торговли и государственных финансов от нефтяной отрасли. Бюро национальной статистики: внешняя торговля Казахстана за 2025 год.
Байдильдинов считает, что принципиальное изменение мировой нефтяной модели уже начинается. Раньше экономический рост почти автоматически означал увеличение потребления топлива: становилось больше автомобилей, грузоперевозок, промышленного производства и авиаперевозок. Теперь эта связь становится значительно сложнее.
В качестве одного из примеров эксперт приводит Китай — крупнейший нефтяной рынок и одновременно крупнейший в мире рынок электромобилей.
«В принципе, уже и в парламенте озвучиваются мои прогнозы по тому, что у нас будет падать добыча нефти и доходы от неё. Плюс мы видим довольно существенный переход на новые виды топлива. Я недавно был на форуме в Астане, и KPMG приводила пример Китая: за три года его экономика выросла порядка 8–10% за весь этот период, а потребление нефти, наоборот, снизилось», — рассказывает Байдильдинов.
Здесь, однако, необходимо уточнение. Говорить о снижении всего нефтяного потребления Китая как об уже сформировавшейся долгосрочной тенденции было бы слишком категорично. Международное энергетическое агентство указывает на структурное изменение спроса: распространение электромобилей, высокоскоростных железных дорог и грузовиков на газомоторном топливе сдерживает нефтяное потребление Китая, тогда как нефтехимия остаётся одним из источников спроса. По прогнозу IEA, потребление нефти в Китае должно достичь пика в 2027 году.
Именно этот процесс Байдильдинов считает принципиально важным для нефтедобывающих государств.
«Формально уже мировая экономика не работает по той формуле, что рост ВВП означает рост потребления топлива. Есть вопросы энергоэффективности, есть вопросы регулирования трафика и потребления. Кто был в Китае — я был, например, — удивитесь, как работает эта экономика, как работает их транспорт», — отмечает эксперт.
Энергетический переход при этом происходит не только за счёт замены двигателя внутреннего сгорания электрическим. Меняется сама организация городов: общественный транспорт, железные дороги, ограничения автомобильного движения, платная инфраструктура и цифровое управление транспортными потоками способны снижать расход топлива даже при продолжающемся экономическом росте.
«В Казахстане даже ещё не обсуждается многое из того, что уже есть в Китае. Это, например, движение автомобилей по чётным и нечётным дням, платные дороги, платные парковки, развитый общественный транспорт, метро и так далее. Это влияет на то, что города сейчас трансформируются и действительно снижают потребление нефти», — считает Байдильдинов.
Электромобили уже начинают менять нефтяную математику
Международные данные подтверждают как минимум часть этой тенденции. По данным Международного энергетического агентства, мировой парк электромобилей в 2025 году уже позволял замещать около 1,7 млн баррелей нефти в сутки. При сохранении действующей политики к 2030 году показатель может увеличиться примерно до 5 млн баррелей в сутки.
Особенно показателен Китай. По оценке IEA, электромобили в стране в 2025 году заместили около 1 млн баррелей нефтяного спроса в сутки. К 2030 году этот показатель может достигнуть 2,7 млн баррелей в сутки. IEA: Global EV Outlook 2026 — данные по Китаю.
Но означает ли это, что после 2030 года мировой спрос на нефть обязательно начнёт устойчиво падать? Здесь прогнозы крупнейших энергетических организаций принципиально расходятся.
IEA ожидает, что при нынешних политических установках и рыночных тенденциях мировой спрос на нефть к концу десятилетия достигнет примерно 105,5 млн баррелей в сутки и выйдет на плато. При этом непосредственно в 2030 году агентство допускает небольшое снижение спроса. Одними из факторов IEA называет распространение электрического транспорта и вытеснение нефтепродуктов из отдельных сегментов транспорта и энергетики. IEA: Oil 2025 — прогноз мирового спроса на нефть до 2030 года.
ОПЕК смотрит на будущее совершенно иначе. В опубликованном в 2026 году World Oil Outlook организация прогнозирует дальнейший рост глобального спроса на нефть — до 124 млн баррелей в сутки к 2050 году. Таким образом, тезис о неизбежном глобальном падении спроса после 2030 года остаётся одним из прогнозных сценариев, а не установленным фактом. OPEC: World Oil Outlook 2026 — прогноз до 2050 года.
Для Казахстана, однако, значение имеет даже не столько точная дата мирового нефтяного пика. Гораздо опаснее потенциальное совпадение двух процессов: замедления или изменения структуры мирового спроса и снижения собственной добычи.
После 2030 года Казахстан может столкнуться сразу с двумя нефтяными рисками
Именно это сочетание Байдильдинов считает главным долгосрочным вызовом.
Первый риск находится внутри страны. Возможность бесконечно компенсировать снижение добычи на одних месторождениях ростом на других ограничена. В частности, Тенгиз уже резко нарастил производство после запуска Проекта будущего расширения. По данным «Тенгизшевройла», в 2025 году добыча нефти на Тенгизе увеличилась до 39 млн тонн, а Проект будущего расширения рассчитан на дополнительное увеличение производственных возможностей примерно на 12 млн тонн в год.
Дальнейшая траектория добычи на крупнейших месторождениях будет зависеть от геологии, инвестиционных решений, новых проектов расширения и технологических возможностей. Поэтому прогноз о снижении добычи после 2030 года следует рассматривать именно как оценку дальнейшей траектории отрасли, а не как уже наступивший факт.
Второй риск находится за пределами Казахстана — это возможное изменение самой структуры глобального нефтяного рынка.
«Прогнозы, например, заключаются в том, что до 2030 года мы, может быть, увидим ещё какой-то рост потребления в некоторых странах, но после 2030-х, в принципе, потребление будет снижаться. То же самое развитие искусственного интеллекта приводит к тому, что начинают более эффективно использовать и расходовать топливо. Снижение потребления бензина в мире будет происходить ещё и из-за того, что всё больше автомобилей производится либо на электрических, либо на гибридных силовых установках», — считает Байдильдинов.
При этом исчезновение нефти как глобального товара эксперт не прогнозирует. Даже при сокращении потребления бензина останутся сегменты, где быстрая электрификация технологически значительно сложнее.
«Спрос будет сохраняться на более нишевые нефтепродукты. Это, например, авиатопливо, потому что объём авиаперевозок в мире растёт. Это тот же дизель, потому что большую спецтехнику или грузовики пока невозможно полностью перевести на электрическую тягу — это просто неэффективно. Огромный строительный кран, естественно, будет потреблять очень много электроэнергии, и никаких батарей ему просто не хватит», — поясняет эксперт.
Кроме того, нефть используется не только как топливо. Нефтехимия остаётся одним из источников будущего спроса. Поэтому глобальный энергетический переход не означает автоматического исчезновения нефтяного рынка. IEA также отмечает сохранение спроса со стороны нефтехимии и авиации даже на фоне дальнейшей электрификации транспорта.
Но Казахстану для возникновения проблемы вовсе не требуется исчезновение мирового спроса на нефть. Достаточно, чтобы рост спроса замедлился в тот момент, когда собственные возможности увеличивать добычу начнут исчерпываться.
«Для Казахстана тот самый риск, о котором я говорил, заключается в следующем: во-первых, после 2030-х годов у нас начнёт падать добыча, а во-вторых, миру уже может требоваться меньше нефти. Таким образом, стоимость или ценность этого ресурса будет меньше, чем сейчас. Поэтому мы входим вот в такой кризис», — предупреждает Байдильдинов.
Почему следующий нефтяной кризис может оказаться другим
Казахстан уже переживал резкие нефтяные потрясения. Однако предыдущие кризисы в значительной степени носили циклический характер.
Цена падала — затем восстанавливалась. Спрос сокращался — затем возвращался. Экспортная выручка уменьшалась — затем рост стоимости нефти или физических объёмов добычи частично компенсировал потери.
Именно поэтому, по мнению Байдильдинова, будущий период нельзя автоматически сравнивать с предыдущими нефтяными кризисами.
«Мы сталкивались с кризисами на год-два, когда падали цены на нефть, например, а потом они отскакивали вверх. Мы постоянно увеличивали добычу на протяжении всех этих периодов, и, в принципе, как экономика не очень сильно ощущали мировые кризисы. Но предстоящий кризис уже перманентный, он уже навсегда, и от него нам никуда не уйти», — считает Байдильдинов.
Формулировка о «перманентном кризисе» — оценка эксперта. Международные прогнозы пока не позволяют говорить о таком сценарии как о безусловном: IEA ожидает плато мирового нефтяного спроса примерно на уровне 105,5 млн баррелей в сутки к концу десятилетия, тогда как ОПЕК прогнозирует рост до 124 млн баррелей в сутки к 2050 году.
Однако сама постановка вопроса для Казахстана действительно меняется. Если производство крупнейших месторождений перейдёт от роста к стабилизации, а затем снижению, прежняя возможность компенсировать неблагоприятную цену дополнительными физическими объёмами будет сокращаться.
Долги придётся возвращать уже в другой нефтяной реальности
На этом фоне Байдильдинов обращает внимание ещё на один фактор, который непосредственно с добычей нефти не связан, — государственные заимствования.
Смысл его аргумента заключается в несовпадении периодов. Кредиты привлекаются сегодня, когда Казахстан сохраняет значительные нефтяные доходы, тогда как обслуживание и погашение части обязательств будет приходиться уже на последующие годы. Если в этот момент экспортные поступления нефтяного сектора начнут снижаться, долговая нагрузка станет чувствительнее.
«Говоря о подготовке к этому кризису, я, конечно, имею в виду, что нужно развивать другие секторы экономики, во-первых, а во-вторых — меньше занимать за рубежом. Сейчас довольно существенная часть расходов бюджета связана с привлечением международных кредитов. Они, естественно, в валюте, и основные платежи по ним уже, в принципе, где-то через два-три года начинаются. Это довольно существенная нагрузка на бюджет», — отмечает эксперт.
Особенно чувствительным становится валютный фактор. Однако здесь необходимо разделять внешний и внутренний государственный долг: далеко не все государственные заимствования Казахстана являются внешними и номинированными в иностранной валюте.
Байдильдинов оценивает нынешние расходы государства на обслуживание заимствований весьма высоко.
«Сейчас мы порядка $4–5 млрд, смотря по какому курсу считать, тратим в год только на выплату процентов по этим правительственным займам. А если добавить основной долг, сумма там гораздо больше. И эти кредиты будут очень сильно влиять», — считает эксперт.
По порядку величины эта оценка сопоставима с официальными бюджетными расходами на обслуживание долга, однако требует важного уточнения: бюджетная статья включает обслуживание правительственного долга в целом, а не только международных кредитов, о которых говорит эксперт. Более того, в республиканском бюджете на 2026 год на обслуживание правительственного долга предусмотрено уже 3,471 трлн тенге. Лимит правительственного долга на 31 декабря 2026 года установлен в размере 39,302 трлн тенге.
Таким образом, сама проблема роста расходов на обслуживание долга подтверждается бюджетными параметрами, но связывать весь этот объём исключительно с внешними валютными займами было бы некорректно.
Однако сам риск совмещения долговых платежей и возможного снижения нефтяных доходов эксперт считает одним из наиболее недооценённых.
«После 2030-х годов мы сталкиваемся с тем, что будем больше платить по кредитам — они в валюте, плюс у нас падает добыча нефти и плюс, вероятнее всего, будут ниже цены на нефть с поправкой на долларовую инфляцию. Поэтому это будет непростой период для нашей экономики, и мы с таким кризисом ещё никогда не сталкивались», — говорит Байдильдинов.
Сколько нефтегаз на самом деле даёт экономике Казахстана
Одна из причин, почему подобный сценарий способен стать болезненным, заключается в особой роли нефтегазового сектора.
По официальным данным Бюро национальной статистики, в 2025 году валовая добавленная стоимость нефтегазового сектора составила 24,106 трлн тенге, или 15,1% ВВП Казахстана. В реальном выражении показатель вырос на 8,9% по сравнению с 2024 годом. БНС: нефтегазовый сектор Казахстана за 2025 год
На первый взгляд доля в 15,1% действительно может создавать впечатление, что экономика уже достаточно диверсифицирована. Но структура экспорта выглядит совершенно иначе: сырая нефть и сырые нефтепродукты обеспечивали 50,5% товарного экспорта страны в 2025 году. БНС: внешняя торговля Казахстана за 2025 год.
Кроме того, нефтяные компании являются главным источником налоговых поступлений Национального фонда. По данным Министерства финансов, поступления в Нацфонд за 2025 год составили 3,7703 трлн тенге, из которых 3,7252 трлн тенге обеспечили прямые налоги от организаций нефтяного сектора. В том же году из фонда в республиканский бюджет было направлено 2 трлн тенге гарантированного и 3,25 трлн тенге целевого трансферта — в совокупности 5,25 трлн тенге.
Поэтому влияние нефтегаза значительно шире его непосредственной доли в ВВП.
«Нефтегаз — это порядка 50–60% экспортной выручки, это порядка $10 млрд чисто налоговых поступлений, плюс ещё около $10 млрд в бюджете — это трансферт из Национального фонда. И плюс нефтесервис, зарплаты и так далее. Где-то эффект составляет около $30 млрд на годовой бюджет Казахстана, при том что наш годовой бюджет — это $50–60 млрд», — подсчитал эксперт.
Приведённые Байдильдиновым долларовые суммы являются его экспертными оценками и зависят от года, валютного курса и методики подсчёта. Однако основной тезис о высокой зависимости экспортных и государственных доходов от отрасли подтверждается официальными показателями: в 2025 году нефтегаз сформировал 15,1% ВВП, сырая нефть и сырые нефтепродукты — 50,5% товарного экспорта, а 3,7252 трлн тенге из 3,7703 трлн тенге поступлений в Национальный фонд обеспечили прямые налоги нефтяных организаций.
«Мы очень сильно зависим от нефтегаза, кто бы что ни говорил или ни говорил о том, что доля нефтегазового сектора в ВВП небольшая и снижается — там около 20%. В любом случае нефтегаз — это очень существенный сектор для поступлений, для занятости. И очевидно, что Казахстан после 2030-х годов столкнётся с кризисом, с которым мы ещё не сталкивались», — подчёркивает Байдильдинов.
Здесь официальные данные позволяют уточнить приведённую экспертом оценку, не изменяя его слов: по итогам 2025 года доля нефтегазового сектора составляла не около 20%, а 15,1% ВВП. При этом его валовая добавленная стоимость достигла 24,106 трлн тенге.
Именно разница между 15,1% ВВП и 50,5% товарного экспорта хорошо показывает, почему значение нефтегаза для Казахстана нельзя измерять только его непосредственной долей в валовом внутреннем продукте.
Можно ли вообще заменить нефть другим экспортом
Самый сложный вопрос — что должно прийти на место нефтяных доходов. Обычно ответом становится диверсификация: обрабатывающая промышленность, сельское хозяйство, транспорт и логистика, IT, туризм, критические минералы, металлургия, нефтехимия и другие направления.
Но Байдильдинов предлагает посмотреть на проблему прежде всего через масштаб.
Для замещения нефтяного экспорта недостаточно создать одну успешную новую отрасль. Необходимо сформировать сразу несколько крупных экспортных направлений, способных вместе приносить стране десятки миллиардов долларов валютной выручки.
«Этот кризис будет уже перманентным, и выбраться из него невозможно. Никакой другой товар, никакая другая услуга в казахстанском экспорте с нефтью не сравнится. Мы экспортируем нефть в год на $50–60 млрд, при том что, например, металлы или зерно исчисляются гораздо меньшими суммами. Горнодобыча, если не ошибаюсь, — где-то $5–7 млрд, зерно — порядка $1 млрд экспорта», — отмечает эксперт.
Конкретные долларовые суммы в этой цитате являются оценкой эксперта. Однако официальная товарная структура экспорта подтверждает принципиальный разрыв между нефтью и следующими крупнейшими экспортными позициями. В 2025 году сырая нефть и сырые нефтепродукты составляли 50,5% товарного экспорта Казахстана. Для сравнения: радиоактивные химические элементы и изотопы — 5,3%, рафинированная медь и необработанные медные сплавы — 5,2%, медные руды и концентраты — 3,6%, ферросплавы — 2,6%.
Таким образом, ближайшая отдельная экспортная товарная группа по своей доле уступала нефти почти в десять раз. Именно поэтому диверсификация в казахстанских условиях означает не поиск одного «нового нефтяного» товара. Задача значительно сложнее — постепенно сформировать совокупность отраслей, экспортная выручка, налоговые поступления и рабочие места которых смогут уменьшить системную зависимость государства от одного сырьевого источника.
Сам Байдильдинов оценивает возможности прямого замещения предельно жёстко.
«Мы в любом случае не сможем заместить нефть чем-либо», — полагает Олжас Байдильдинов.
Не ждать 2030 года
Главный вывод из этого прогноза заключается, пожалуй, не в том, что после определённой даты Казахстан неизбежно окажется в нефтяном кризисе. Дата и масштаб будущих изменений остаются предметом серьёзной международной дискуссии.
Даже крупнейшие энергетические организации сегодня видят нефтяное будущее по-разному. Международное энергетическое агентство ожидает выхода мирового спроса примерно на 105,5 млн баррелей в сутки к концу текущего десятилетия с последующим плато при нынешних политических установках и рыночных тенденциях. ОПЕК, напротив, прогнозирует дальнейший рост глобального спроса на нефть — до 124 млн баррелей в сутки к 2050 году.
Никто сегодня не может с абсолютной точностью сказать, сколько будет стоить нефть в 2035 году и каким окажется мировой спрос.
Но Казахстану для возникновения структурной проблемы не обязательно ждать полного отказа мира от нефти.
Риск появляется раньше — в момент, когда собственная добыча перестаёт устойчиво расти, а экономика всё ещё нуждается в огромной нефтяной экспортной выручке, налогах отрасли и поступлениях в Национальный фонд.
Именно поэтому горизонт после 2030 года необходимо рассматривать не как далёкую энергетическую абстракцию. Инвестиционные решения, новые производства, государственные займы, развитие нефтехимии, транспортной инфраструктуры и ненефтяного экспорта, которые должны будут поддерживать экономику в следующем десятилетии, принимаются уже сегодня.
Казахстану, возможно, действительно не удастся найти один товар, способный заменить нефть. Но задача диверсификации заключается и не в этом. Вопрос в том, сможет ли страна за оставшееся время создать достаточно много других источников валютной выручки, налогов, инвестиций и производительности, чтобы естественное снижение роли нефтяного сектора перестало автоматически означать снижение возможностей всей экономики.
И в этом смысле предупреждение о кризисе после 2030 года — это, прежде всего, предупреждение о цене времени.
