Казахстан продолжает говорить о диверсификации экономики, развитии переработки, логистики, машиностроения и несырьевого экспорта. И статистика действительно фиксирует заметный рост целого ряда ненефтяных отраслей. Однако нефть по-прежнему остаётся одним из важнейших источников экспортной выручки и поступлений в Национальный фонд, а устойчивость этой модели зависит не только от мировой цены барреля, но и от объёмов добычи и стабильности экспортных маршрутов. На этом фоне в проект бюджета на 2027 год заложена цена нефти $70 за баррель, тогда как Brent на мировом рынке в начале октября торгуется выше $100. Насколько устойчивой остаётся нефтяная модель Казахстана, появилась ли у неё реальная альтернатива и почему развитие глубокой переработки упирается не только в наличие сырья, SHYNDYK.KZ обсудил с политологом Петром Своиком.
От $60 к $70: насколько бюджет зависит от барреля
Вопрос нефтезависимости особенно заметен при сравнении бюджетных параметров последних двух лет. Бюджет на 2026–2028 годы формировался при более консервативных предпосылках. Дефицит республиканского бюджета на 2026 год был определён на уровне 2,5% ВВП, ненефтяной дефицит — 4,9% ВВП. Гарантированный трансферт из Национального фонда предусмотрен в размере 2,77 трлн тенге, а целевой трансферт на 2026 год законом не предусмотрен. План налоговых поступлений в Нацфонд от нефтяного сектора на текущий год утверждён в размере около 4,125 трлн тенге.
В проекте бюджета на 2027–2029 годы исходные условия меняются. В базовом сценарии правительство заложило нефть уже по $70 за баррель. В Министерстве финансов объясняли такой ориентир консенсус-прогнозом международных финансовых организаций, который на 2027 год составлял около $70,3 за баррель. Расчёты нефтяных поступлений также исходят из добычи порядка 96 млн тонн и курса около 480 тенге за доллар.
Одновременно меняется и конструкция использования Национального фонда. Согласно расчётам правительства, общий объём поступлений в Нацфонд в 2027 году должен составить 5,1 трлн тенге. Однако чистые поступления прогнозируются лишь на уровне 0,5 трлн тенге. Гарантированный трансферт в республиканский бюджет определён в размере 2,4 трлн тенге, ещё 2 трлн предполагается привлечь в качестве целевого трансферта для финансирования инфраструктурных проектов общестранового значения.
Получается показательная картина: в 2026 году власти подчёркивали возможность обойтись без целевого трансферта, тогда как в конструкции следующего года он вновь появляется. Поэтому вопрос нефтезависимости заключается уже не только в том, сколько Казахстан зарабатывает при высокой стоимости барреля, но и в том, какая часть нефтяных поступлений, в конечном счёте, остаётся в Национальном фонде.
КТК остаётся ключевой точкой уязвимости
При этом устойчивость нефтяной части экономики определяется не только мировой стоимостью сырья. Нефть необходимо добыть и физически доставить покупателю, а именно здесь сохраняется ещё одна стратегическая зависимость Казахстана.
По итогам 2025 года страна экспортировала 78,7 млн тонн нефти. Из этого объёма 64,8 млн тонн пришлось на Каспийский трубопроводный консорциум. Таким образом, более 80% нефтяного экспорта Казахстана прошло через один маршрут.
События 2026 года вновь показали уязвимость такой конструкции. В июле Казахстан официально осудил атаки беспилотников на гражданские суда в Чёрном море, перевозившие нефть через инфраструктуру КТК. МИД страны назвал произошедшее посягательством на экономические интересы Казахстана и угрозой международным транспортно-логистическим цепочкам.
Последствия отразились и на физических объёмах перевозок. В июле загрузка CPC Blend через черноморский терминал снизилась до 5,17 млн тонн на фоне серии атак на танкеры и временных приостановок отгрузки. В августе ситуация улучшилась: общий экспорт КТК вырос до 6,29 млн тонн, а поставки непосредственно казахстанской нефти — примерно с 4,6 до 5,7 млн тонн.
Альтернативные маршруты развиваются, однако их нынешние мощности пока несопоставимы с КТК. Через направление Актау — Баку — Тбилиси — Джейхан Казахстан транспортирует около 1,2 млн тонн нефти в год. Азербайджанская сторона заявляла о готовности увеличить объём до 2,2 млн тонн. На фоне десятков миллионов тонн, ежегодно проходящих через КТК, полноценной заменой основному маршруту это пока стать не может.
Нефть выше $100 пока играет на стороне Казахстана
С другой стороны, нынешняя мировая конъюнктура существенно отличается от той, которая заложена в бюджетные расчёты. По состоянию на 5 октября Brent торгуется примерно по $101,5–102 за баррель — более чем на $30 выше ориентира, используемого в базовом сценарии бюджета на 2027 год.
Пётр Своик обращает внимание именно на этот фактор. По его мнению, высокая стоимость нефти позволяет Казахстану частично компенсировать снижение физических объёмов поставок и инфраструктурные риски.
«В объективных реалиях у нас проблемы с КТК. Да, мы имеем лишь очень небольшую часть от того нефтяного дохода, который имеют иностранные концессионеры. Тем не менее мировая ценовая нефтяная конъюнктура очень высокая. Нефть уже за 100 долларов за баррель, и даже при сокращении экспорта Казахстана мы всё равно имеем пополнение бюджета сверх ожидаемого», — отметил Пётр Своик.
Диверсификация действительно идёт. Но достаточно ли её?
Было бы неправильно утверждать, что за пределами сырьевого сектора экономика Казахстана не развивается. Напротив, свежая статистика показывает достаточно высокую динамику сразу по нескольким направлениям.
По данным Бюро национальной статистики, за январь–август 2026 года обрабатывающая промышленность выросла на 8,4%. Производство продуктов питания увеличилось на 12,9%, химическая промышленность — на 27,3%, производство готовых металлических изделий — на 33,3%, машиностроение — на 21,2%.
Растёт и транспортный сектор. Индекс физического объёма услуг транспорта и складирования за январь–август увеличился на 7,3%. Несырьевой экспорт Казахстана за январь–июль достиг $18,6 млрд, прибавив 19,5% к аналогичному периоду предыдущего года. Его доля в общем объёме экспорта превысила 36%.
Однако те же статистические данные показывают другую сторону экономики. Почти половина всего товарного экспорта Казахстана — 48,2% за январь–июль 2026 года — по-прежнему приходится только на сырую нефть и сырые нефтепродукты из битуминозных минералов. Среди крупнейших экспортных позиций следом идут рафинированная медь, радиоактивные химические элементы и изотопы, медные руды и концентраты, ферросплавы.
Поэтому рост несырьевых отраслей сам по себе ещё не означает, что структурная зависимость от сырьевой модели уже преодолена. Вопрос заключается в другом: достигли ли новые отрасли такого масштаба, при котором они способны сопоставимо влиять на экспортную выручку, накопления Национального фонда и устойчивость государственного бюджета.
«У нефтяной модели просто нет замены»
Своик считает, что пока ответ на этот вопрос отрицательный. По его мнению, логистика, машиностроение и другие направления действительно становятся всё более заметными, однако пока они дополняют нефтегазовый сектор, а не заменяют его.
«У неё просто замены нет. Она потихоньку-потихоньку дополняется. Это и логистика, это и, между прочим, достаточно заметные успехи в машиностроении. Мы их как-то не сильно рекламируем, но они есть. И это дополняет нефтяную отрасль. Но это не более чем дополняет. А так никакой другой перспективы, кроме нефти, на все обозримые годы у Казахстана нет», — считает эксперт.
От сборки автомобилей к собственной промышленной цепочке
Одним из примеров постепенного усложнения промышленной структуры Своик считает сотрудничество Казахстана с Южной Кореей. Эксперт обращает внимание прежде всего на автомобильную промышленность и локализацию производства.
Этот процесс подтверждается и официальными данными. Казахстанские предприятия постепенно переходят от крупноузловой к мелкоузловой сборке, а по отдельным автомобильным маркам средний уровень локализации достигает 40%. Параллельно формируется компонентная база — производство шин, автомобильных сидений, мультимедийных систем, климатических модулей и других комплектующих.
«И Hyundai, и Kia, машиностроительные корейские фирмы, очень неплохо укоренились в Казахстане, а Казахстан очень неплохо наращивает свою локализацию в рамках вот этого сотрудничества. То есть корейцы заходят на казахский рынок, на общий евразийский рынок, используя Казахстан как площадку. А Казахстан достаточно удачно развивает вот такое автомобилестроение», — пояснил Своик.
Похожую модель эксперт видит в сотрудничестве с российскими производителями сельскохозяйственной и грузовой техники.
«И, кстати, не менее удачно развивается сотрудничество такого же типа с Россией — с сельхозтехникой российской и с грузовой, камазовской техникой. Это Костанай, это Караганда. Вот такие производства развиваются достаточно удачно, и это дополняет нефтяную отрасль», — отметил он.
Главный вопрос — где взять длинные деньги
Однако развитие отдельных производств ещё не означает появления полноценной промышленной экономики. За дискуссией о роли национальной валюты находится более фундаментальный вопрос: способна ли финансовая система Казахстана самостоятельно создавать достаточный объём долгосрочного и доступного инвестиционного капитала для индустриализации.
Промышленные проекты требуют финансирования не на несколько месяцев, а зачастую на годы и десятилетия. Переход от добычи сырья к глубокой переработке предполагает строительство предприятий, создание технологической базы, инженерных компетенций и производственных цепочек. Если значительная часть такого капитала должна приходить извне, зависимость экономики от иностранных инвестиций сохраняется даже при развитии собственной промышленности.
Именно через эту проблему Своик объясняет свою крайне критическую оценку роли тенге.
«Казахстан не имеет своей национальной валюты полноценной. У нас не тенге, а суррогат, местный суррогат. Наша валюта не имеет внешнего обращения вообще. Она используется только внутри страны, внешнеэкономической составляющей у неё нет. И у неё нет своей собственной инвестиционной составляющей», — заявил Своик.
Эксперт связывает проблему, прежде всего, с возможностями внутреннего кредита и денежно-кредитной политикой Национального банка.
«Благодаря политике Национального банка, который, не сознательно, а по вменённой ему методичке убивает национальный кредит и национальную инвестиционную потенцию тенге. И именно в этом смысле наша экономика опирается на нефть. Потому что для того, чтобы перенести опору на что-то более-менее экспортное и более внутреннее, национальное, надо для начала обрести инвестиционную потенцию национальной валюты. А её нет», — считает он.
Три функции денег
Объясняя свою позицию, Своик обращается к трём классическим функциям денег — средству обращения, средству накопления и мере стоимости.
При этом накопление он понимает не только как возможность граждан хранить сбережения на банковских депозитах, а значительно шире — как способность финансовой системы создавать капитал для расширения производственного и промышленного потенциала страны.
«У валюты должно быть три функции. Первое — средство обращения, второе — средство накопления, третье — мера стоимости. Средство обращения: внешнего обращения у тенге нет. Внешнеэкономическая деятельность Казахстана осуществляется не в тенге», — поясняет Своик.
Вторую функцию он связывает непосредственно с инвестиционными возможностями экономики.
«Средство накопления. Тут надо понимать, что это не копить деньги на депозите, например, в банке. Это средство накопления промышленного потенциала, производительного потенциала, финансового в том числе потенциала. То есть это создание новой стоимости. Тенге новой стоимости не создаёт. Она инвестиционно импотентна», — говорит эксперт.
Ещё жёстче Своик оценивает роль тенге как меры стоимости во внешнеэкономической деятельности.
«Всё, что что-то стоит в Казахстане и экспортируется, продаётся не за тенге и измеряется не в тенге. То есть тенге — это не валюта. Это местный суррогат. Это деньги гетто. Это такие фантики для гетто. Понятно, что надо обрести реальную валютную составляющую для национальной валюты», — заявил Пётр Своик.
Почему глубокая переработка упирается не только в деньги
Однако даже наличие собственного долгосрочного инвестиционного капитала само по себе не решает проблему. Второе фундаментальное ограничение, на которое указывает Своик, — масштаб рынка.
Глубокая переработка требует не только завода, оборудования и финансирования. Необходим рынок, способный потребить достаточно большой объём продукции, чтобы производство оставалось экономически эффективным.
Для страны с относительно небольшим внутренним рынком это означает необходимость изначально строить многие сложные производства с расчётом на экспорт и участие в более широких производственных цепочках.
«Глубокая переработка, о которой все говорят, подразумевает наднациональный рынок. Ничего такого глубоко перерабатываемого для местного рынка ты не можешь создать просто потому, что рынок слишком мал для такой глубокой переработки. А соответственно, ты должна свою экономику вписать в часть некоего большого рынка, на котором и можно осуществлять глубокую переработку», — объясняет Своик.
От сырья к цепочке создания стоимости
Именно здесь вопрос диверсификации выходит далеко за пределы нефтяной отрасли. Казахстану необязательно производить внутри страны буквально каждый компонент любого конечного товара. Современная промышленность строится на международной кооперации. Однако принципиально важно, какую часть цепочки создания стоимости занимает сама страна.
Одно дело — добыть сырьё и экспортировать его. Другое — переработать его внутри страны. Следующий уровень — производить из него компоненты и конечную продукцию. Ещё более сложный этап — иметь собственные инженерные компетенции, технологии, конструкторские разработки, сервис и научную базу.
Поэтому настоящая диверсификация предполагает не поиск одной отрасли, способной однажды «заменить нефть», а формирование значительно более сложной структуры экономики — промышленности, сельского хозяйства и переработки, машиностроения, химии, логистики, науки и технологических производств, связанных между собой внутренними цепочками добавленной стоимости.
Казахстан встроен в мировой рынок, прежде всего, как поставщик сырья
Своик считает, что Казахстан уже глубоко интегрирован в мировую экономику, причём проводит многовекторную внешнеэкономическую политику. Однако нынешнее место страны в международном разделении труда он оценивает критически.
«Казахстан пока вписан в глобальный рынок, причём многовекторно вписан, полностью вписан в рынок, но исключительно как поставщик сырья, удешевляемого сырья, и как реципиент внешних инвестиций. И такую роль на этом глобальном рынке мы изменить не можем при всём желании», — считает эксперт.
Одну из возможностей для развития глубокой переработки Своик связывает с участием Казахстана в более крупном интеграционном экономическом пространстве.
«Мы можем получить шанс на глубокую переработку в случае участия в каком-то другом рынке — в скобочках евразийском. Но мы же суверенные и независимые. А жертвовать своей такой независимостью и пытаться осуществлять интеграционные проекты в рамках евразийского сообщества мы не собираемся. Поэтому глубокая переработка была и останется лозунгом нереализуемым», — заявил Своик.
Может ли у ШОС появиться собственная валюта
Разговор о роли тенге и необходимости более крупного экономического пространства выводит дискуссию ещё на один уровень — возможен ли в будущем общий расчётный инструмент стран Шанхайской организации сотрудничества.
Своик считает, что технически появление инструмента для недолларовых взаиморасчётов возможно. Однако принципиально различает расчётную единицу и полноценную валюту.
«Возвращаемся к тому, что у валюты, у настоящей валюты, три свойства. Это обращение, причём внешнее. Может ли появиться валюта ШОС, которая будет обеспечивать недолларовые взаимные обращения среди участников ШОС? Да, конечно. И это уже делается», — говорит эксперт.
Но уже на следующем уровне, по его мнению, возникают противоречия. Если общая валюта должна выполнять не только расчётную, но и инвестиционную функцию, странам необходимо фактически договариваться о едином финансовом пространстве.
«Средство накопления. А тут уже стоп. Уже нет. Потому что если рассматривать накопление как инвестирование, то уже нет такого общего инвестирования для Китая, для России и для Индии. Каждый не хотел бы становиться частью чужого инвестирования. Тут они уже не договорятся», — считает Своик.
В какой валюте продавать нефть
Ещё сложнее, по мнению эксперта, договориться об общей мере стоимости. И здесь рассуждение вновь возвращается к нефти.
«И мера стоимости. А тут тем более. Договориться о том, что нефть отныне хотя бы в торговле между ними будет котироваться не в долларах, а в чём? И всё, и приехали. В юанях — русские не согласятся. В рупиях — китайцы с русскими не согласятся. В рублях — китайцы с индийцами не согласятся. И всё», — говорит Своик.
Поэтому эксперт не рассматривает ШОС как потенциальное единое валютное пространство по модели одного экономического полюса.
«ШОС — это не будущая часть однополярного мира. Это заготовка, в которую входят несколько частей будущего многополярного мира. Пока мир однополярен, ШОС — это то, что не входит в американскую глобальную гегемонию и собирается там действовать самостоятельно. Но с точки зрения формирования полюсов ШОС абсолютно не едина и внутри содержит серьёзные противоречия», — заключил Пётр Своик.
Что в итоге может заменить нефть
Таким образом, вопрос нефтезависимости Казахстана сегодня значительно шире простой доли нефтегазового сектора в экономике. Нефть остаётся одновременно источником экспортной выручки, поступлений в Национальный фонд и одним из ключевых факторов устойчивости государственного бюджета. Высокая мировая цена барреля пока позволяет компенсировать часть внешних рисков, однако сама конструкция остаётся чувствительной сразу к нескольким переменным — стоимости нефти, объёмам добычи и стабильности экспортных маршрутов.
Причём нынешняя ситуация хорошо демонстрирует двойственность казахстанской экономики. С одной стороны, обработка, машиностроение, транспорт и несырьевой экспорт растут достаточно высокими темпами. Локализация отдельных производств углубляется, появляются новые предприятия и компоненты, расширяется география экспорта.
С другой — одна только сырая нефть по-прежнему формирует почти половину товарного экспорта страны, а бюджетная конструкция остаётся тесно связана с нефтяными поступлениями и возможностями Национального фонда. Поэтому рост новых отраслей ещё нельзя автоматически приравнивать к завершившейся диверсификации экономики.
Для настоящего структурного изменения недостаточно построить несколько новых заводов или увеличить степень локализации отдельных производств. Необходимы собственные источники долгосрочного инвестиционного капитала, научная и инженерная база, глубокая переработка сырья, развитие сельского хозяйства и промышленности, собственные технологии и доступ к рынкам, способным обеспечить необходимый масштаб производства.
В конечном счёте, нефть невозможно заменить какой-то одной отраслью. Её не заменят отдельно автомобилестроение, сельское хозяйство, логистика или туризм. Альтернативой нефтяной зависимости может стать только значительно более сложная экономика, в которой десятки отраслей формируют собственные цепочки добавленной стоимости — от сырья и научной разработки до производства конечного продукта.
Именно поэтому дискуссия о цене барреля неизбежно приводит к более фундаментальным вопросам — роли Национального фонда, возможностей внутренней финансовой системы обеспечивать экономику длинным капиталом, глубины промышленной переработки, развития собственного научно-технологического потенциала и места Казахстана в крупных региональных рынках.
Пока эта трансформация не завершена, стоимость барреля будет оставаться для Казахстана не просто показателем мирового сырьевого рынка. Она продолжит оставаться одним из важнейших параметров устойчивости всей экономической конструкции страны.
